vilnius
Литва
Эстония
Латвия

В мире

История "Девочки из вильнюсского гетто" глазами BALTNEWS: летопись горя

22 и 23 сентября в Литве поминают жертв Холокоста. Во всех бывших еврейских местечках будут читать фамилии тех, кого преследовали и массово уничтожали в Германии, на территории её союзников и на оккупированных ими территориях во время Второй мировой войны.

Евреев в Литве нет. Их стёрли с лица земли. Остались только следы. О следах девочки из виленского гетто сегодня, 23 сентября, расскажет BALTNEWS.lt.

В 2016 году в Санкт-Петербурге, не дожив двух месяцев до своего 89-летия, умерла Мария Рольникайте – литовская Анна Франк. Немногим раньше в московском издательстве "Самокат" тиражом в 3000 экземпляров в серии "Как это было" вышла её книга "Я должна рассказать". Составителем стал Илья Бернштейн.

Свой дневник Маша (Маше на идише) Рольникайте вела сначала в гетто Вильнюса, затем — в трудовых концентрационных лагерях Штразденгоф (Рига, Латвия) и Штуттгоф (Польша). Записи начаты 22 июня 1941 года, завершены 10 марта 1945-го, в день освобождения солдатами Красной армии. 

Целиком текст дневников был зафиксирован в 1946 году в Вильнюсе. Впервые издан там же в 1963 году, в "оттепель", на литовском языке. В 1964-м вышла в свет авторская редакция на русском. Всего книга была опубликована в переводе на 17 языков.

Дневник четырнадцатилетней Маши — это летопись горя, страданий, физических и моральных мучений, увиденных, пережитых, почти осязаемых. Она проведёт в гетто и двух лагерях смерти в общей сложности 45 месяцев, почти четыре года.

Книги, написанные безыскусным, почти детским наивным языком, гениальны так называемым "эффектом присутствия": это Дантов ад, но увиденный не внутренним зрением, как его видели провидцы Данте или Майстер Экхарт, а наяву: причём ежедневный, с побоями, холодом, голодом, расстрелами, унижениями.

Интервью с Рольникайте было опубликовано на сайте jewish.ru. Думаем, что в этот трагический день следует вспомнить о той, кого многие называют литовской Анной Франк.

— Мария Григорьевна, Мурер, палач вильнюсского гетто, был освобождён от ответственности и умер в своей постели. Это как-то особенно жутко, ведь получается, что в мире совершенно нет баланса добра и зла…

— У меня не так давно побывала немецкая съёмочная группа: снимали фильм обо мне и Мурере. У них такая задумка — показать две судьбы, мою и этого Мурера. Палача и жертвы, выражаясь литературно. Когда в Вильнюсе был суд над ним, я хотела пойти как свидетель обвинения, но отец мне не позволил: мол, есть люди и повзрослее, пусть они идут. Хотя я рвалась… И вовсе не из мести, а потому что могла бы многое о нём рассказать.

— Не страшно было вновь его увидеть?

— Нет, я хотела его увидеть — услышать, что он скажет, посмотреть, как будет себя вести. Но на суд вместо меня попал папа: как адвокату ему разрешили присутствовать на том заседании.

— Папа вам рассказывал об этом процессе?

— Конечно. Мурер вёл себя чрезвычайно нагло, ни в чём не раскаивался и говорил, что его задержал человек, который, мол, бежал от коммунистов. Его кто-то из бывших узников узнал в лагере для перемещённых лиц и тут же позвал полицейского — так Мурер и попался, в Америку не успел уехать.

— Суд дал ему 25 лет.

— Но Хрущёв по договорённости с Австрией уже в 1955-м освободил его вместе с другими нацистскими преступниками. Повторный суд состоялся в Австрии в 1961-м. И тогда его уже оправдали.

— Во второй раз Мурера арестовали уже в связи с громким процессом Эйхмана?

— Да, и на суде не было ни одного представителя СССР: коль скоро вы его освободили и выдали Австрии, где он не сидел ни дня, то о чем свидетельствовать?

Суд больше напоминал пародию, постановочный процесс: в зале присутствовало много бывших эсэсовцев, публика была на стороне обвиняемого. Заседание проходило в Австрии, в городе Граце.

Случайно я прочла заметку о том, что некий американец, оказавшийся там в это время, хотел купить жене цветы по случаю её дня рождения, но так и не смог достать ни одного цветочка: все цветы были скуплены поклонниками Мурера, которые после суда встречали его как кинозвезду.

На процесс пришёл один человек, его жертва, бывший узник гетто. Он спрятал у себя в кармане нож: видно, предчувствовал, что Мурера не казнят, хотел его зарезать. Нож, конечно, отняли, а самого его выдворили из зала суда. А ещё одна женщина, чью сестру Мурер убил прямо при ней, выстрелив в них обеих — они тогда подростками были, стояли прижавшись друг к другу, и кровь сестры струилась прямо по ногам этой женщины…

Так вот, начав свою речь, она зашлась в рыданиях — истерика началась. Ей за это строго попеняли и сказали, чтобы она сдерживалась, а то, мол, тоже выведут из зала.

— Вот Ханна Арендт в своей книге "Банальность зла" пишет, что Эйхман якобы совершал свои преступления без всякого "сладострастия", не как обычный садист, а просто "выполняя приказ". Говорил всегда ровно, казенными оборотами и всё время талдычил, что он просто честный служака.

— Врал! Все они на судах вопили, что выполняли приказ и всё такое прочее. Мурер вот тоже "приказ выполнял".

Правда, выполняя эти приказы, он невероятно обогатился — всю контрибуцию себе присвоил, не передал её на пользу фатерлянда.

Евреи Вильнюса под страхом немедленного и поголовного уничтожения отдали ему миллионы: и рубли, и доллары, и золото. И он всё награбленное вывез потом в Австрию, где поселился и жил не таясь, — всё, абсолютно всё себе присвоил.

То есть и мамина цепочка, и колечко — наш жалкий вклад в обогащение герра Мурера — тоже там…

Интересно, кстати, что у него есть две внучки, уже довольно взрослые женщины. Одна из них ярая нацистка, а другая, наоборот, антифашистка.

— Борис Фрезинский в своей книге "Мозаика еврейских судеб. XX век" назвал вас "литовской Анной Франк". Глава, посвящённая вам, называется "Глаза Маши Рольникайте". И там есть ваше фото, 14-летней девочки. Глаза, действительно, первое, что привлекает внимание — такие они выразительные.

— Были! Теперь вместо них морщины. Но не только Борис меня так называл. Когда моя книга вышла во Франции, все кричали: советская Анна Франк!

— А в СССР с публикацией вашей книги, которую вы чудом сохранили в гетто, были сложности?

— Во-первых, пока был жив батька Сталин, я и не заикалась о свой книге. Мало кто знал, что эти записки вообще существуют. Чтобы поступить в Литинститут, я написала какую-то дурацкую пьесу для самодеятельности (смеется). Но потом всё же дело сдвинулось: в 1961 году книгу решили издать, правда, с идиотскими редакционными замечаниями, что, мол, написана она не с марксистских позиций.

— Как это?

— Ну да, откуда мне в 14 лет было знать, что такое марксистские позиции? Но самое омерзительное, что меня иные спрашивали, мол, а не был ли Йонайтис любовником моей мамы, не был ли он влюблён в мою сестру, которую спас?

Я пощёчины раздавать не умею, так и не научилась, но вот тут руки чесались, честно вам признаюсь.

— Йонайтис ведь был вашим учителем? Это он, литовец по национальности, героически спас двенадцать человек, спрятав их в укрытии между стенами монастыря.

— Да, героический был человек. Спас мою сестру, ежесекундно рискуя собой. Но не только он праведник мира, который, рискуя своей жизнью, совершил невероятное, спасая этих людей.

Все они — ксёндз Юозас Стакаускас, монахиня Мария Микульска, учитель Владас Жемайтис — изо дня в день помогали заточенным в укрытии, хотя и еду доставать было трудно, и проверки были частые. Сестра моя сумела сбежать и в гетто, слава Богу, не попала.

Йонайтис потом, после войны, защитил диссертацию, стал кандидатом физико-математических наук, и я часто к нему приходила в гости, например, в дни рождения. Удивительно, но никто из гостей не знал, что он для нас сделал, и что я пережила: мы об этом не распространялись.

— Действительно, это настолько ужасно, что кажется, скорее, сюжетом полотен Босха, чем реалиями ХХ века. А в Германии ваша книга вышла?

— Ещё как! Несколько изданий было. На одной из обложек красовался такой подзаголовок: "Мужественные женщины Третьего рейха". Это я, оказывается, женщина Третьего рейха!

Как пишут профессионалы, эта книга — великая именно потому, что безыскусная: так бывает. Как известно, поэзия после Освенцима невозможна.

Жизнь Рольникайте — редкий случай совершенно праведной жизни, абсолютной и величественной: так бывает, хотя принято считать, что человек сложен.

В Европе её нужно читать каждому. В Прибалтике и, особенно в Литве, — в обязательном порядке…

Загрузка...

Сюжеты